Самая большая проблема в понимании термина "абсолютная монархия" — это то что на деле она, в большинстве случаев, никакая не абсолютная, а имеет свои собственные ограничители. Вера во всеобщую демократию зиждется на убеждённости в существовании метафизической "народной воли", которая, может проявлять себя то ли через выборы, то через революции. При этом, впрочем, далеко не каждые выборы будут признаны честными, как и не каждая революция оценена положительно. Это нас и подводит к мысли, что никакой народной воли нет, да и сам народ это понятие весьма рыхлое; есть лишь определённые люди, которым хватает наглости говорить от имени этого самого народа, а то и всего человечества. Монархия в этом отношении куда честнее, и не прикрывается формальными ритуалами народного волеизъявления. Однако, либерализм нам действительно подарил нам одну годную вещь — это концепция сдержек и противовесов во власти. Согласно ей специфический баланс сил нивелирует человеческий фактор, не позволяя натворить дел отдельным впавшим в безумие персонажам. Впрочем, в разных культурах системы ограничителей могут быть устроены по своему, и не следует всю концепцию сводить исключительно к современному её пониманию.

Суммируя наши знания человеческой истории, можно выделить три основные формы политико-социального устройства: это военная демокартия, олигархия и технократия; а все прочие варианты можно рассматривать как гибридные или промежуточные между ними.

Первый случай — это военная, или племенная демократия. В масштабах всей истории человечества этот строй является наиболее древним и продолжительным по времени существования. Государство в нём предстаёт как весьма гибкая конфедерация самостоятельных родов, а его лидер — как исключительно военный лидер и распределитель добычи, иногда — посредник в спорах между племенами. Род держится на наиболее очевидной для человека связи — кровной; быть изгнанным из рода можно, но стать его частью, как привило, нельзя — в нём можно только родиться. Такого рода эксклюзивность этих сообществ и обеспечивает их исключительную сплочённость, ведь чем более закрытым является клуб, чем меньше доступа в него имеют случайные люди — тем больше доверия между его участниками. Земля и средства производства находятся в коллективной собственности рода, что обеспечивает достаточно равномерное распределение богатства среди его членов.

Для ранних государств тюрок и арабов характерно как раз таки племенное устройство. Монарх избирался на совете старейшин родов — курултае или шуре, и впоследствии так же вынужден был считаться с их силой. Часто возникало разделение, в котором кочевые племена давали основное войско, а оседлое (и часто иноверческое) население — подушные и/или земельные налоги, то есть джизью и харадж. Примером весьма долгоживущей военной демократии является сефевидский Иран, до самого 18 века опиравшийся на кочевников-кызылбашей, тогда как соседние с ними Османы достаточно быстро встали на путь технократии.

Второй тип правления — это олигархия, она же капитализм, в основе которой лежит власть меньшинства, обладающего правом собственности на землю и другие средства производства. Право это является неотчуждаемым и передаваемым по наследству, что в достаточной степени мотивирует членов такого общества к накопительству и достижению максимальной производительности. Однако очевидной проблемой такого строя становится неравное распределения богатства и слабое развитие социальных лифтов, чреватое социальной нестабильностью и революциями. Олигархию не следует ассоциировать с классическим феодализмом, так как дворянство получало свои земельные наделы именно за службу правителю, и не могло передавать их по наследству если наследник эту службу не продолжал. Однако в западной Европе и некоторых других частях мира это условное право владения постепенно преобразовалось в безусловное право собственности, что способствовало первоначальному накоплению капитала и зарождению капитализма.